– Я работал в институте Клифтона. По сути, – тут он элегантно выдохнул дым, – был всего-навсего заведующим отделом электронных компонентов.

– Ты не шутишь, это серьезно? Да ведь это потрясающе, Барретт! – он перегнулся и слегка похлопал собеседника по колену, не заметив при этом, что от этого его жеста лицо Барретта поморщилось.

– Разумеется, – сказал Барретт, его вытянутое смуглое лицо едва скрывало горечь, которую он испытывал, продолжал непринужденную беседу, это ровным счетом ничего по сравнению с тем, чего достиг ты, Дэйв. Я имею в виду то, что ты сейчас – знаменитый ученый.

Дэйв протестующе махнул рукой, это был очень знакомый Барретту жест, он хорошо помнил его и ненавидел. Вот именно таким и был всегда Дэйв Лоуэлл – чопорный, тошнотворно-скромный, самоуверенный, не сомневающийся в своих способностях. Все давалось ему слишком легко – у него был врожденный талант исследователя. Он был как бы создан для решения сложнейших математических задач и разработки понятных лишь горстке посвященных гипотез. Он никогда не чувствовал перед ними того душевного смятения, которое испытывал он, Барретт, и прошедшие с тех пор десять лет, казалось, ничуть его не изменили…

– Ну, дружище, продолжай, – произнес Дэйв. – Расскажи мне о своей работе. Неужели в ней так и не было ничего интересного?

– Ровно ничего, что могло бы заинтересовать такой крупный ум, каюк твой. – Барретт заставил себя издать сдержанный смешок. – Я сейчас, пожалуй, один из тех, кого называют «белыми воротничками». Тех, кого сейчас называют администраторами.

– О, – в глазах Дэйва пропал блеск, и Барретт отметил про себя: «Я ненавижу тебя сильнее, чем когда-либо, Лоуэлл…».

Дэйв снова наполнил бокал Барретта.

– Как жаль, что нет дома Джанетт. Она бы запрыгала от радости, увидев тебя. Я ей рассказывал, понимаешь, обо всем, что нас так сильно связывало.

– Я догадываюсь, – сухо заметил Барретт. – Мне бы тоже очень хотелось повидаться с нею.