– И что же станется теперь с этой твоей машиной развоплощения? Уж не собираешься ли ты разломать ее, превратив в груду металлолома?

– Право, не знаю. – Дэйв вперился взором в пол, лоб его избороздился морщинами. – После того, как она такое со мной проделала, велико было мое искушение поступить именно так. Но как ученый – нет, Барретт, я не в состоянии был позволить себе такое. Я заменил негодную электронно-лучевую трубку. Сейчас все оборудование в полной исправности. Я намерен передать его Институту, и пусть его сотрудники сами решают, что с ним делать.

Барретт поднялся, аккуратно расправил складки, образовавшиеся на его тщательно отутюженных брюках.

– Вот как? И у тебя даже и намерений не было продемонстрировать мне этот сооруженный тобою монстр?

Дэйв рассмеялся.

– Ну, если ты так настаиваешь… Но ты ведь сам прекрасно представляешь, какой у тебя характер. Это адское нагромождение сложнейшей электронной аппаратуры. Стоит тебе хоть один раз увидеть, как ты надолго сможешь потерять покой и сон.

Лицо Барретта вспыхнуло.

– О, я и не догадывался о такой своей слабинке. Тогда испытай меня.

Они спустились в лабораторию, которая размещалась в подвале принадлежавшего Дэйву дома. Внутри ее и намека не было на стерильную чистоту и порядок среди беспорядочного скопления самого разнообразного оборудования, запрудившего все помещение. В ней ничего не было общего с безукоризненностью лабораторий, которыми заведовал Барретт Маркс. Губы его искривились, он брезгливо вытер пыль с кончиков пальцев.

– Вот это и есть мое творение, – добродушно произнес Дэйв, но лицо Барретта теперь стало абсолютно непроницаемым. То, что он увидел, оказалось слишком сложным для его понимания, но он никогда и ни за что не согласился бы выказать охватившее его смущение перед Дэйвом Лоуэллом.